Прогулки по Тбилиси

Музей искусств. Пиросмани

Нико Пиросмани
Нико Пиросмани

В музее есть много чего, но мы напишем о Пиросмани.


О жизни Нико нам известно всё, - в начале прошлого века пытливые энтузиасты не единожды прочесали питейные заведения Тифлиса, дотошно облазили привокзальные духаны, не преминув заглянуть в бани и пригородные сады, встречались с людьми, лично знавшими Пиросмани, - «садись, дарагой, кто ж не знает Нико? слушай, что расскажу» - и записывали их рассказы. Память народная сохранила немало интересных подробностей из жизни великого художника, - что ели, что пили, - но вот даты его рождения, увы, не запомнила.

Что дата? - даже год его рождения мы можем назвать весьма приблизительно, тыкая наугад в отрезок между 51-м и 67-м годами девятнадцатого столетия. Официальные биографы, изучив справку о медицинском освидетельствовании Пиросманишвили Николая Аслановича при поступлении на службу в Управление Закавказской железной дороги, договорились считать годом его рождения год 1862, - что ж, пусть будет так.


Детство его прошло в селе Мирзаани, а в селе Шулавери, куда семья вскоре переехала, как-то внезапно кончилось: отец, мать и старший брат умерли. Сестры уехали к родственникам.

Восьмилетнего Пиросмани приютили Калантаровы. Иначе говоря, оказался Нико в услужении к «важным господам».

С ними он попадает в Тифлис.


О, это был удивительный, непередаваемо чудесный город, здесь кипела причудливая жизнь.


«Жизнь, вывернутая наружу: обширные проёмы лавок, из которых выползали словно не удерживающиеся внутри товары - ковры, кувшины, сукна, фрукты, - вытесняя прохожих на мостовую; мастера - кузнецы, ювелиры, шорники, гончары, слесари, медники, оружейники, сапожники, скорняки, войлочники, работающие тут же, на виду, в своеобразных нишах в стенах домов; портные, прямо на тротуаре умудряющиеся обмерять клиентов, шить, утюжить; повара, под ногами прохожих разводящие свои дымные мангалы; пекари, пекущие хлеб и тут же продающие его; цирюльники, бреющие, стригущие и ставящие пиявки; жерла духанов, харчевен и винных погребов, зияющие из-под земли, источающие ароматы вкусной еды и свежего вина.

Жизнь шумная: болтовня и перебранка зевак, часами толкущихся на перекрёстках и то и дело перекликающихся с людьми, обсевшими балконы и галереи, что нависли низко над улицей; крики разносчиков, на всех языках возносящих хвалу своим товарам; истошные вопли извозчиков и возниц, прогоняющих сквозь толпу лошадей, ослов, буйволов, а когда и верблюдов (правда, сейчас, после постройки Бакинской железной дороги, их стало несравненно меньше); звуки десятков шарманок, играющих в разных концах одновременно, и мелодии бродячих музыкантов, отыскавших уголок, чтобы пристроиться со своими дайрами, дудуки и зурнами; скрип сотен колес и лязг сотен (тысяч?) весов (металлические чашки, подвешенные к коромыслу на цепочках), стук молотков; свистки городовых; ожесточенная брань торговцев с покупателями и покупателей с торговцами, а иногда - плывущее над всем этим всхлипывающее пение муэдзина с минарета незабвенной лазурной мечети, что стояла тогда у Майдана.

Жизнь пёстрая: в толпе можно было встретить и персов в аршинных шапках, и хмурых лезгин в мохнатых папахах и бурках, и турок в чалмах, и азербайджанцев (тут их называли "татары") с крашеными ногтями и бородами, и живописных курдов, и иных пришельцев из чужих краёв - Средней Азии, Афганистана. Жизнь, насквозь пропахшая сложнейшим сплетением ароматов: пряностей из лавок, фруктов, разложенных на лотках и подвешенных на нитках, дыма от многочисленных мангалов, навоза, кожи, мокнущей в мастерских сапожников, и вони отбросов, гниющих прямо на солнце. Эта неповторимая, давно ушедшая жизнь начиналась задолго до рассвета и не всегда обрывалась за полночь. Здесь было тесно и беспорядочно.

Это была Азия.

Новый город спокойно растёкся по равнинной части, защищённый русскими войсками, не опасаясь ни турок, ни персов, ни воинственных горцев. Благоустроенный, ровно вымощенный и хорошо освещённый Головинский проспект потянулся от Эриванской площади, названной так в честь покорения Эривани, от недавно снесённой за ненадобностью городской стены к почтовой площади, а от него чётко, как на схеме, двинулись параллельные улицы - вниз к реке и вверх, на гору Мтацминда. На другой стороне реки город был рассечен на равные прямоугольники - Воронцовской, Михайловской, Елисаветинской, Александровской улицами. Поднимались двух- и трёхэтажные дома - под ампир или под ренессанс. В Гаретубани (то есть "за городской чертой") возник новый центр города, да и всего Кавказского края. Здесь стояли дворец наместника и Штаб командования войск Кавказского военного округа. Неподалеку, на Гунибской площади, вырос громадный Военный собор в "византийском" стиле, посвящённый покорению Кавказа. Здесь гнездились и множились банки, деловые конторы, музеи, учебные заведения, редакции журналов и газет, выходящих на грузинском, русском, армянском и других языках, вплоть до французского. Новенькие, с иголочки, магазины сияли стеклами саженных витрин, похваляясь товарами со всего света. В Казённом театре шли "Фауст", "Фра-Диаволо" и "Аида", пели любимцы публики из Петербурга, Москвы и Италии, и уже проектировалось новое роскошное здание оперы в "мавританском" стиле. Толпа, наполнявшая Головинский проспект, особенно с наступлением вечера, почти не отличалась от массы прохожих в Петербурге или Париже; лишь изредка в ней мелькала парадная чоха князя, приехавшего проматывать своё поместье. Тифлисцы, вызывая упрёки ревнителей старины, без сожаления расставались с исконным грузинским костюмом - мужчины прежде всего с головными уборами, а уж в последнюю очередь - со знаменитыми кавказскими мягкими сапогами, обтягивающими ногу; женщины, напротив, завершали переход к европейской цивилизации расставанием с горделивым, сложно устроенным головным убором. Все последние модные новинки немедленно становились достоянием щёголей и щеголих. "Кавказский Париж" - гордились тифлисцы.

Это была Европа.

Европа властно захватывала город. Но Азия сопротивлялась. Чем выше поднимались в гору начерченные по линейке улицы, тем сильнее они меняли направление, подчиняясь произвольностям рельефа: уходили в балки и в овраги, расползались по сторонам, и тут снова лепились друг к другу домишки, и к некоторым была дорога только пешком. Дома, честно возводимые под ренессанс, становились азиатски причудливыми - с тонкими деревянными колонками, узорчатой резьбой, раскрашенные ярко - в зелёный, золотистый, голубой, кизиловый цвета, опоясанные длинными деревянными балконами (ах, эти тифлисские балконы!), - они были уже не Азия и не Европа, они были - Тифлис, город, покорявший всех, кому выпало счастье его знать, а более всего поэтов».

- Эраст Давидович Кузнецов

Калантаровы, типичные тбилисские армяне, жили большим, шумным, щедрым, гостеприимным, немного безалаберным домом, - в их семье Нико провёл пятнадцать, а то и все двадцать лет. Однажды пристрастившись к рисованию, он не прекращал это занятие уже никогда. Пиросмани рисует везде: на заборах, на стенах домов, на кровельном железе крыш. В те редкие минуты, когда рука его не сжимает карандаш или уголь, мальчик ходит задумчивым, мечтательным, - витает в облаках.

«Чудной он какой-то», - говорили соседи. И добавляли: «Не от мира сего».


Так прожил он до двадцати пяти лет.


А потом до двадцати шести.

А потом до двадцати семи.


Наконец, в 1889 году Нико Пиросмани решил вернуться в мир сей.

В мир наживы и чистогана.

В мир ежедневных, ежечасных забот о хлебе насущном.

Прогулки по Тбилиси: жми сюда и читай ещё несколько текстов


История Картли

История Картли

У Грузии история есть

let's go
Путь на Кавказ

Путь на Кавказ

Хомченко, Пушкин, Толстой и другие попутчики

Let's go